4 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Праобщина (первобытное человеческое ста­до). Историческая реконструкция первоначаль­ного человеческого общества представляет собой, пожалуй, самую сложную проблему первобытной истории. За отсутствием каких-либо прямых параллелей судить о нем можно только на основе косвенных данных. Это, с одной стороны, наши сведения о стадных взаимоотношениях у обезьян, с другой сторо­ны, некоторые факты археологии и антропо­логии, а также те факты этнографии, которые с большей или меньшей долей вероятности могут рассматриваться как пережитки древ­нейшего, досапиентного состояния человечест­ва. Сопоставление и анализ всех этих данных позволяют составить общее, хотя во многом и гипотетическое, представление об общест­венной жизни того времени, но, конечно, и оставляют место многочисленным неясностям, чисто логическим догадкам, спорным предпо­ложениям.

Как уже говорилось, начальную форму ор­ганизации общества в советской науке часто называют «первобытным человеческим ста­дом». В то же время некоторые ученые счи­тают, что употребление этого термина непра­вомерно, так как в нем объединены несовмес­тимые понятия — стадный характер взаимоот­ношений приписывается первобытным челове­ческим коллективам, следовательно, допуска­ется вульгаризация, биологизация процессов общественного развития. Но это возражение вряд ли основательно. Термин «первобытное человеческое стадо» как раз хорошо переда­ет диалектическое своеобразие организации древнейших и древних людей, ее переходное состояние от предчеловеческого стада живот­ных к «готовому», сформировавшемуся об­ществу. Поэтому пользуясь здесь, подобно многим другим специалистам, термином «праобщина», мы руководствуемся только тем, что он короче и удобнее.

Какими хронологическими границами дати­руется эпоха праобщины? Ее начало, очевид­но, совпадает с выделением человека на животного мира и образованием общества. Не вызывает никаких сомнений то обстоятель­ство, что с возникновением целеполагающей трудовой деятельности было связано не толь­ко изменение отношения человека к природе, но и изменение отношений между членами первоначального человеческого коллектива. Таким образом, начало эпохи праобщины сов­падает с появлением вполне осознанно изготовленных и применяемых орудий труда. Конечным рубежом эпохи праобщины было появление на смену ему «готового» челове­ческого общества — общинно-родового строя. Еще в начале 1930-х годов советские архео­логи П. П. Ефименко и П. И. Борисковский предположили, что переход к родовому строю произошел на рубеже позднего пале­олита; новые археологические находки, как уже говорилось, не опровергают этого пред­положения, но позволяют допустить, что пе­реход от праобщины к родовой общине мог произойти и раньше. Следовательно, конец эпохи праобщины совпадает с переходом от раннего к среднему или позднему палеолиту. Новые данные еще требуют осмысления, и здесь мы будем придерживаться прежней синхронизации эпохи праобщины.

Прогрессивное развитие каменных орудий, изменение физического типа самого человека, наконец, то обстоятельство, что общинно-ро­довой строй не мог возникнуть сразу, в го­товом виде, — все это показывает, что пра­община не была застывшей во времени единообразной формой. Поэтому часто раз­личают раннюю праобщину древнейших лю­дей и более развитую праобщину неандер­тальцев. Некоторые ученые даже называют эту более позднюю праобщину неандерталь­цев особыми терминами («первобытная об­щина» и др.). Однако ни сколько-нибудь об­щепринятого мнения, ни сколько-нибудь установившейся терминологии в данном слу­чае не существует.

Праобщина представляла собой, по-видимому, небольшую группу людей. Маловероятно, чтобы большая группа могла прокормить себя при слабой технической вооруженности раннепалеолитического человека и трудности до­бывания пищи. Собирательство требует боль­шой затраты времени, а дает относительно мало пищи, притом чаще всего низкокало­рийной; что же касается охоты на крупных животных, уже известной первобытному чело­веку, то она была сопряжена с большими трудностями, сопровождалась множеством жертв и не всегда была удачной. Таким обра­зом, трудно представить себе, что праобщина состояла больше чем из нескольких десятков, скорее всего из 20—30 взрослых членов. Воз­можно, такие праобщины иногда объединя­лись в более крупные, но это объединение могло быть только случайным.

Жизнь праобщины скорее всего не была жизнью беспорядочно передвигавшихся с мес­та на место собирателей и охотников. Рас­копки в Чжоукоудяне рисуют картину осед­лой жизни на протяжении многих поколений. Об относительной оседлости говорят и многие пещерные стойбища раннепалеолитического времени, раскопанные в разных частях Евра­зии на протяжении последних 60 лет. Это тем более вероятно, что богатство четвертичной фауны давало возможность длительного поль­зования кормовой территорией и, следова­тельно, позволяло занимать удачно располо­женные и удобные навесы и пещеры под постоянное жилище. Вероятно, эти естествен­ные жилища в одних случаях использовались на протяжении нескольких лет, в других — на протяжении жизни нескольких или даже многих поколений. В установлении такого об­раза жизни важную роль, несомненно, сы­грало развитие охоты.

Роль охоты в развитии праобщины. Трудно сказать, какая из двух отраслей хозяйства древних и древнейших людей — собиратель­ство или охота — была основой их жизни. Вероятно, соотношение их было неодинаково в разные исторические эпохи, в разные сезо­ны, в разных географических условиях. Одна­ко несомненно, что именно охота была более прогрессивной отраслью хозяйства, во многом определившей развитие первобытных че­ловеческих коллективов.

Объектами охоты в зависимости от фауны той или другой области были различные жи­вотные. В тропической зоне это были гиппо­потамы, тапиры, антилопы, дикие быки и т. д. Иногда среди костей животных, обнаруженных на шелльских и ашельских стоянках, попада­ются кости даже таких крупных животных, как слоны. В более северных районах охотились на лошадей, оленей, кабанов, зубров, иногда убивали и хищников — пещерных медведей и львов, мясо которых также шло в пищу. В вы­сокогорной зоне преимущественную роль в охоте, например у неандертальцев, играла добыча горных козлов, что видно из находок в уже упоминавшейся выше пещере Тешик-Таш. О размерах охоты в какой-то степени можно судить на основе подсчета костей, найденных на стоянках. Культурный слой мно­гих из них содержит остатки сотен, а иногда даже тысяч животных. Помимо уже упоми­навшегося местонахождения в Чжоукоудяне такие большие стойбища ашельского времени были открыты на стоянке Терральба в Испа­нии и в гроте Обсерватории в Италии. В пер­вом из них, например, обнаружены костные остатки более 30 слонов, не считая других животных. Правда, эти стоянки были обитаемы на протяжении длительного времени, но тем не менее очевидно, что охота имела немалое значение в жизни их обитателей.

Мамонты, водившиеся в степях и тундре Европы, Северной Азии и Северной Америки в верхнем плейстоцене

Мамонты, водившиеся в степях и тундре Европы, Северной Азии и Северной Америки в верхнем плейстоцене

Охоту на крупных животных, особенно на тех из них, которые держатся стадами, труд­но представить себе без загонного способа. Вооружение ашельского охотника было слиш­ком слабым, чтобы он мог убить крупное животное непосредственно. Конечно, такие случаи бывали, но их нельзя не рассматри­вать как исключение, да и то преимущест­венно при охоте на отставших от стада боль­ных и слабых животных. Как правило же, древнейшие люди могли отважиться на убий­ство крупных млекопитающих только при за­гонной охоте. Вероятно, их пугали шумом, огнем, камнями и, как показывает местопо­ложение многих стоянок, гнали к глубокому ущелью или большому обрыву. Животные падали и разбивались, и человеку оставалось только добить их. Вот почему именно охота, и прежде всего охота на крупных животных, была той формой трудовой деятельности, ко­торая больше всего стимулировала организо­ванность праобщины, заставляла ее членов все теснее сплачиваться в трудовом процессе и демонстрировала им силу коллективизма.

Охота неандертальцев на пещерного медведя...

Охота неандертальцев на пещерного медведя…

Вместе с тем охота была наиболее крупным источником получения мясной пищи. Разуме­ется, животную пищу первобытные люди получали не только от охоты на млекопитаю­щих: так же, как это практиковалось позднее в значительно более развитых человеческих обществах, они ловили насекомых, убивали земноводных, пресмыкающихся, мелких гры­зунов. Но добыча крупных животных давала .в этом отношении значительно большие воз­можности. Между тем мясо, содержащее важнейшие для человеческого организма ве­щества — белки, жиры и углеводы, не только было сытной пищей, особенно после обработ­ки его на огне, но и ускоряло рост и повы­шало жизнедеятельность первобытного чело­века. Это обстоятельство было подчеркнуто уже Энгельсом, видевшим в мясной пище важнейший стимул биологического прогресса на ранних ступенях человеческой эволюции.

Развитие первобытного коллективизма. Хо­тя предки человека были стадными животны­ми, их поведение определялось не только стадными, но и, так же как поведение всех животных, чисто эгоистическими рефлексами. Это положение не могло не сохраниться и в ранней праобщине. Более того, существует мнение, что после того, как человек научился изготовлять орудия, столкновения в праобщи­не участились и стали более ожесточенными. Это мнение может быть справедливо только отчасти, так кал его сторонники оставляют без внимания факт устойчивости первобытных коллективов. Если бы столкновения в стаде были массовыми, то оно не смогло бы су­ществовать и развиваться до более высоких форм социальной организации. Но так или иначе, несомненно, что в праобщине шла острая борьба между эгоистическими и кол­лективистскими формами поведения. И столь же несомненно, что первые постепенно вы­теснялись вторым, так как в противном случае праобщинная организация никогда не переросла бы в общинно-родовую.

В самом деле, выделение человека из жи­вотного мира стало возможным только бла­годаря труду, который сам по себе представ­лял коллективную форму воздействия челове­ка на природу. Переход даже к простейшим трудовым операциям мог произойти только в коллективе, в условиях общественных форм поведения. Это обстоятельство позволяет ут­верждать, что уже на самых ранних этапах антропогенеза и истории первобытного обще­ства имело место подавление животного эго­изма в добывании и распределении пищи, в половой жизни и т. д. Этот процесс усили­вался действием естественного отбора, кото­рый способствовал сохранению именно тех коллективов, в которых сильнее были выра­жены социальная связь и взаимопомощь и которые противостояли врагам и стихийным бедствиям как монолитное объединение.

Постепенный прогресс в изживании эгоис­тических форм поведения имел место на про­тяжении всего раннего палеолита. Уже отме­ченное развитие загонной охоты, совместная защита от хищных животных, поддержание ог­ня — все это способствовало консолидации праобщины, развитию сначала инстинктивных, а затем и осознанных форм взаимопомощи. В этом же направлении сплочения коллектива действовало и усовершенствование языка, речь о котором будет ниже. Но особенно большой прогресс в изживании животного эго­изма приходится на заключительный этап су­ществования праобщины — мустьерское время. Именно к этому времени относятся первые яркие свидетельства заботы о членах коллек­тива — неандертальские погребения. К этому же времени восходят и другие выразительные археологические находки. В альпийских мустьерских гротах Петерсхеле и Драхенлох были найдены черепа и кости конечностей пещер­ного медведя. Одни ученые считают их сле­дами больших коллективных запасов охотничь­ей добычи, другие, ссылаясь на то, что чере­па и кости были уложены в определенном по­рядке, видят в этом признак возникновения религиозных представлений, культа животных.

Все же не следует переоценивать успехи праобщины в утверждении коллективистских форм поведения. На многих неандертальских черепах имеются прижизненные пробоины, в которых многие специалисты видят результат жестоких драк между членами одной праоб­щины. Последнее, правда, аргументируется лишь самым косвенным образом: тем, что частота нахождения таких черепов с прижиз­ненными пробоинами по мере развития пра­общины постепенно убывает. На стоянке Кра­пина в Югославии найдено множество костей древнего человека, обожженных и расколо­тых вдоль для извлечения костного мозга, что свидетельствует о существовании каннибализ­ма, может быть, также в пределах одной пра­общины.

.Половые отношения в праобщине. Одной из основных линий борьбы биологических и социальных начал в праобщине были отноше­ния по детопроизводству, или половые отно­шения. Здесь животные инстинкты должны были сказываться с особенной силой, а следо­вательно, и претерпеть сильнейшее давление со стороны развивавшегося общества.

Прежде всего возникает вопрос: как были организованы половые отношения в предшест­вующем праобщине зоологическом объедине­нии предков человека? Известную, хотя, ко­нечно, далеко не полную аналогию им мож­но видеть во взаимоотношениях приматов, из­учению которых в последние десятилетия бы­ло уделено значительное внимание. Одни ви­ды современных обезьян, такие, как шимпан­зе и горилла, живут парными семьями, другие — так называемыми гаремными семья­ми, состоящими из десятка-другого особей во главе с крупным сильным самцом. Кроме во­жака в гаремную семью входят молодые самцы, но обычно они не участвуют в раз­множении из-за невозможности выдержать соперничество с вожаком. Когда несколько семей объединяется в стадо, каждая из них сохраняет известную обособленность, не ис­ключающую, однако, драк из-за самок.

Можно предполагать, что более или менее сходные порядки существовали и в стадах предков человека. Во всяком случае и здесь гаремная или любая другая зоологическая семья была антагонистична стадному сообществу. Поэтому часть советских ученых считает, что праобщина как начальная форма общест­венной организации могла возникнуть лишь в результате растворения в ней зоологических семей и взаимной терпимости взрослых сам­цов, т. е. установления нерегламентированных, неупорядоченных половых отношений, или промискуитета (Oт лат. promise uus — смешанный, обще­доступный). Сторонники этой гипоте­зы исходят не только из логических сообра­жений, но и из некоторых этнографических данных, а именно — из известных многим от­сталым племенам промискуитетных оргиастических праздников, в которых видят пережи­ток первоначальной свободы общения полов. Однако существует и приобретает все больше сторонников и другая точка зрения, по кото­рой праобщина унаследовала от предшество­вавших ее животных объединений гаремную семью со свойственной ей регламентацией половой жизни. Если это так, то праобщина должна была состоять из нескольких гарем­ных объединений, время от времени пере­группировывавшихся вследствие смерти их глав, драк из-за женщин и т. п. и вообще менее устойчивых, чем сама праобщина.

Пока еще нет достаточных данных для то­го, чтобы с уверенностью судить о взаимо­отношениях полов в праобщине, но так как последняя была все же биосоциальным объ­единением, то истина скорее всего лежит где-то посередине между первой, чисто социо­логической и второй, чисто биологической точками зрения. И уж во всяком случае не­сомненно, что и половой промискуитет, и тем более гаремная или подобная ей организация не могли не быть постоянным источником внутренних конфликтов, осложнявших произ­водственную жизнь и консолидацию форми­ровавшегося общества. Потребности развития праобщины чем дальше, тем больше требо­вали обуздания животного эгоизма в половой сфере, однако вопрос о том, в каких формах протекал этот процесс, составляет еще одну из загадок древнейшей истории человече­ства.

Вопрос о кровнородственной семье. Л. Г. Морган в своем «Древнем обществе» выдвинул предположение, что первой, древ­нейшей формой брачно-половых отношений была так называемая кровнородственная семья. Морган считал, что в кровнородствен­ной семье брачная общность охватывала толь­ко лиц одного поколения — всех родных, двоюродных, троюродных и так далее брать­ев и сестер, все поколение их родителей, все поколение их дедов и бабок. Брачные отно­шения между лицами разных поколений не допускались. Выдвигая эту гипотезу, Морган исходил из анализа так называемой малай­ской, или гавайской, системы родства, обна­руженной этнографами у населения Гавай­ских островов в Полинезии. Из того факта, , что при этой системе мать и отец называют своими детьми не только собственных детей, но и детей всех своих братьев и сестер, а дети, в свою очередь, называют родителями не только собственных родителей, но и всех их сестер и братьев, он сделал вывод, что древнейшей формой регулирования браков, в недалеком прошлом еще сохранявшейся у га­вайцев, была кровнородственная семья.

Однако с накоплением в XX в. новых эт­нографических данных, прежде всего о тех же гавайцах, выяснилось, что сведения Мор­гана были ошибочными. Собранные миссио­нерами материалы, на которых основывался Морган, рисовали гавайцев очень примитив­ным народом, между тем оказалось, что на самом деле гавайцы стояли на грани перехо­да к классовому обществу. Неверной оказа­лась и оценка гавайской системы родства: исследованиями ряда зарубежных и советских этнографов (У. Риверс, Л. Я. Штернберг, А. М. Золотарев, Д. А. Ольдерогге) было установлено, что эта система представляет со­бой очень позднюю историческую форму. Таким образом, гипотеза о существовании кровнородственной семьи лишилась всяких фактических оснований, и в настоящее время она оставлена почти всеми историками перво­бытного общества.

Все же несомненно, что родовой строй с присущими ему формами брачной организа­ции не возник сразу, что ему предшествовал длительный период, на протяжении которого люди праобщины еще только подходили к выработке брачных институтов последующего времени.