3 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Но еще ни один человек не подружился с крокодилом. Можно вырастить его из яйца, кормить его заботиться о нем всю свою жизнь. А потом он убьет тебя пото­му, что on крокодил, а крокодилы и люди отличаются друг от друга больше, чем жара от холода. Это разница в миллионы лет. Время проглядело крокодилов.

БАРРИ КРАМП,

Зална

Завести крокодила я мечтал, наверное, лет с шести. То ребячье представление о них у меня складывалось не только из стихов Чуковского, фильма «Тарзан», но н благодаря превосходный рисункам старых анимали­стов в «Жизни животных» Брема, а также впечатле­ниям от в высшей степени безразличного (не в пример потешающим публику обезьянам и медведям) ко всему окружающему существа, полу погруженного в мутную воду за толстым стеклом в передвижном зверинце. Вскоре я узнал, что крокодилов в наших зоомагазинах не продают, и приходилось только разглядывать их на рисунках, фотографиях, в террариумах зоопарков, где они сохраняли все то же феноменально безразличное отношение к жизни, вызывая у окружающих сомнения в своей одушевленности.

Крайне проворными и агрессивными они продолжа­ли выглядеть на киноэкране. Десятками шумно плю­хались в воду с пологих берегов тропических рек, ко­варно подбирались к отважным путешественникам. Те метко всаживали в них пулю за пулей, а то прыгали в воду и сражались с ними врукопашную, чаще всего распарывая брюхо ножом. Один ловкач даже ухитрил­ся вставить в разверстую пасть распорку, лишив кро­кодила тем самым раз и навсегда возможности закрыть пасть и, по-видимому, обрек его на мучительную смерть. Еще позднее я узнал, что так потрясшие меня (и, ве­роятно, других зрителей) крокодилы в фильме «Тарзан» были искусственными, управлялись они при помо­щи полупроводников и навечно прописаны в стране чу­дес Уолта Диснея — Диснейленде.

Только через 17 лет удалось мне воплотить в явь свою мечту, а до этого приходилось довольствоваться всевозможными ящерицами, змеями, черепахами, ля­гушками, жабами. Я с завистью вычитывал изредка в газетах и журналах сообщение о каком-нибудь счаст­ливчике (у нас и за рубежом), который завел дома кро­кодила. Моя работа давала мне возможность подолгу бывать в экспедициях и делиться своими трофеями с зоопарками. Поэтому, когда весной 1970 года я выло­вил пару гюрз, пару чрезвычайно красивых и редких малоазипских гадюк (известных еще как гадюки Рад­де (Сейчас отлов гадюк Радде, да и прочих перечисленных жи­вотных, производится строго по лицензиям)), изрядное количество разных полозов, ящеричных змей, каспийских черепах и ящериц и уложил всю эту извивающуюся, шипящую, норовящую укусить компа­нию в обычный посылочный ящик с надписью: «Ленин­град, зоопарк, террариум», то к посылке я присовоку­пил письмо, где выражал надежду заполучить в обмен «что-нибудь из экзотики».

Ответ не замедлил прибыть. Гадюки Радде, оказы­вается, произвели сенсацию. Гюрзы и все остальные то­же. Черепашки — просто прелесть. Венчала письмо фраза: «Мы могли бы отдать нильского крокодила дли­ной около 80 см, но мы не уверены, доживет ли он до Вашего приезда».

С окончанием полевых работ я взял отпуск и при­летел в Ленинград. Со мной летели еще несколько га­дюк Радде. Июльским утром, до прихода посетителей в зоопарк, я направился к зданию лектория, где тогда временно помещался террариум, и на балконе в клет­ке с металлической кюветой увидел ее — Виконтессу. Все-таки дожила! Заведующая отделом рептилий Ва­лентина Иголкина рассказала мне о злоключениях Ви­контессы и о том, чем обязан этот нильский крокодил (предположительно самка) столь вычурному имени.

В начале ноября 1969 года Виконтессу привезли в СССР гости из Судана в качестве живого подарка вме­сте с цесарками, павианами, шпоровыми черепахами. Транспортировали ее в металлическом ящике, а темпе­ратура в то время была уже ниже нуля. Короче, Ви­контесса, прибыв в террариум, уже дышала на ладан, ведь она принадлежала к тому отряду класса репти­лий, представителям которого для хорошего самочув­ствия, как мы уже знаем, требуется никак не менее +25° С. В ту пору Валентина читала роман Шодерло де Лакло «Опасные связи» и в честь одной из героинь рептилию нарекли Виконтессой. В сокращенном виде имя звучало неплохо — Виккн.

Разумеется, были приняты срочные меры — и кро­кодил ожил. Теперь встала более трудная задача — за­ставить его принимать пищу. Предлагалось все то, пе­ред чем не устоит ни один крокодил: рыба, лягушки, мелкие зверьки в живом и мертвом виде. Безрезультат­но. Температура воды и воздуха в террариуме была до­ведена до 30—32° С. Тот же эффект. Не помогли ни инъекции витаминов B1 и В12, ни ультрафиолетовое об­лучение, ии содовые ванны. Пришлось прибегнуть к при­нудительному кормлению. Более полугода примерно раз в неделю Виконтессу извлекали, держа крепко за шею, вставляли ей в пасть узкую дощечку, оббитую пороло­ном, с узким окном посередине. Глотку смазывали ва­зелином или сливочным маслом и туда проталкивали одну за другой пару мертвых белых мышей, предвари­тельно вымоченных в воде, и вливали воду. Ведь кро­кодилы едят обычно в воде. Даже поймав добычу на суше, они уволакивают ее в воду, как я потом мог убе­диться сам.

Процедура эта была связана с немалыми трудностя­ми, ибо разжать челюсти крокодилу, даже небольшо­му, не так-то легко. Мышцы-смыкатели у этих рептилий очень сильные, а вот размыкатели — слабые, так что если обхватить челюсти рукой, крокодил не сможет их разжать. Виконтесса всякий раз оставляла в дощечке несколько своих зубов. А один раз она извернулась и вцепилась зубами в запястье одной из ассистенток. Яс­ное дело, пришлось повозиться, разжимай челюсти, а потом оказывать срочную медицинскую помощь.

Летом Виконтессу поселили в покрытом сеткой ящи­ке с кюветой на балконе лектория. Однажды она вы лезла из ящика и свалилась с третьего этажа чуть ли не на головы посетителей. Это падение не прошло для нее даром, и некоторое время спустя с ней творились всякие странности, явно указывающие на нарушенную координацию. Она то вертелась вокруг своей оси в во­де, то еще что-нибудь в таком духе. За время ее пре­бывания в Ленинграде удалось лишь залечить ей глу­бокие трещины в коже, но с покровом было все же не­ладно. Верхний слой шелушился и опадал, оставляя на дне ящика каждое утро полупрозрачные хлопья ро­говых чешуи.

«Ну так что же, берешь?» — спросила меня Вален­тина. «Что за вопрос? Разумеется!» — ответил я. От­кровенно говоря, мне было трудно судить, выживет Ви­контесса или нет. Ведь до сих пор мое знакомство с крокодилами было книжным.

Я расспросил Валентину об условиях содержания крокодила. Подготовил большой террариум с металли­ческим каркасом из уголка, двумя стеклянными стен­ками, одной деревянной — с дверцей, другой — сетча­той. Верх наполовину застеклили, наполовину затяну­ли сеткой. Засеченная часть была сделана в виде ра­мы, посаженной на петли. Деревянное днище с метал­лической кюветой снабжено сливным отверстием.

Из беседы я выяснил, что для крокодилов всех ви­дов главное — достаточно высокая температура воды и воздуха: никак не ниже 25° С и не выше 30—32°. В первую очередь их нужно обеспечить теплым водое­мом, в случае охлаждения воздуха им будет где укрыть­ся. Корм — мясо и рыба — могут предлагаться и в виде всякой мелкой живности. Корм (если он не жи­вой) дают в воде, желательно не хлорированной. Даже у крокодилов, сызмальства находившихся и выросших в бассейнах зоопарка, в случае их смерти при вскрытии находят в желудке камни, которые необходимы им как балласт. Поэтому на дно водоема нужно положить не­сколько камней, размеры которых должны соответст­вовать размерам крокодилов.

И вот Виконтесса, извивающаяся в зеленом брезен­товом чехле, никак не соглашается улечься, свернув хвост, в мой портфель. На улице я извлек чехол и взял его под мышку. Прохожие гадали, какую рыбу я несу. Некоторые, смущенно улыбаясь, спрашивали меня, а мой ответ воспринимали как желание отвязаться. Од­нако как я ни спешил, но иногда приходилось останав­ливаться и, отстегнув клапан на чехле, предъявлять любопытным конец хвоста, усаженного роговыми щит­ками.

Я нырнул в метро, презрев один из пунктов правил пользования, гласящий: «С животными вход воспре­щен». Виконтесса вела себя спокойно несколько оста­новок, а затем задергалась и забила хвостом. Вокруг меня образовалось мгновенно мертвое пространство. Десятки пap глаз вопрошали: «Что это?» Внутренне похолодев, я узрел среди прочих краем глаза милицей­скую форму. «Не пугайтесь… это всего лишь кроко­дил…»— пролепетал я. Бесстрастный голос, провозгла­сивший: «Станция — Кировский завод», прервал мои дальнейшие пояснения. Оценить смысл (или, точнее, его отсутствие) в собственных, только что произнесенных словах я смог только тогда, когда очутился на плат­форме.

В ту пору я остановился у родственников. Когда подходил к их дому, за мной тащился хвост мальчи­шек, побросавших свои игры во дворе и радостно го­лосящих: «Живого крокодила несут!» Моя двоюродная сестра встретила Виконтессу с присущей ей восторжен­ной экзальтацией. От призывов выпустить ее погулять по ковру благоразумно отказался. Крокодила помести­ли на время в ванную комнату. Муж моей сестры Юра, военный моряк, отнесся к появлению Виконтессы до­вольно прохладно. Он был твердо убежден, что, будучи родом из бассейна Нила, она непременно должна яв­ляться носителем страшного вибриона «Эль-Тор». (Шел август 1970 г., памятный своими холерными события­ми.) Но полная драматизма судьба Виконтессы смяг­чила и его.

В близлежащем магазине игрушек была приобрете­на самая большая пустая коробка, которая стала вре­менным пристанищем Виконтессы в ее путешествии из Ленинграда в Москву поездом и из Москвы в Баку са­молетом. Позже, в Баку, я обнаружил на дне коробки надпись карандашом от руки «Заяц». Это как нельзя лучше соответствовало истине, ибо Виконтесса все свои путешествия (кроме самого первого, из Судана в СССР) проделала «зайцем». В коробке подобревший Юра вырезал хитроумные клапаны, чтобы Виконтесса могла дышать, снаружи они были совершенно неразли­чимы.

В Москве я первым делом позвонил из автомата своему другу Аркадию. Он с женой и маленькой до­черью жил в коммунальной квартире и находился с со­седями в состоянии «холодной войны» из-за того, что свою одну комнату его семья делила с несколькими пти­цами, массой рыб и земноводных. Несмотря ни на что, он согласился взять крокодила на те 3—4 дня, что я собирался пробыть в Москве у другого своего приятеля. Виконтессу поселили в коммунальной ванне, соседи раз­глядывали ее со смешанным выражением опаски и лю­бопытства. Когда я приезжал, они засыпали меня во­просами. Но через несколько дней страсти накалились. Завидев меня, старушка Васильевна, язвительно под­жимая губы, пропела: «Молодой человек! Забрали бы свово хорька вонючего из ванны!» Вероятно, «хорьком» она его окрестила, чтобы выразить всю полноту пре­зрения к Виконтессе.

И вот, Виконтессу снова упаковали в чехол, а че­хол уложили в коробку. Перед этим ее попросил подержать в руках на прощание один из моих знакомых: биогеограф, орнитолог, герпетолог и «телезвезда» в од­ном лице (вы, конечно же, его узнали). Растягивая рот в широкой улыбке, он заверил меня, что первый раз в жизни держит в руках крокодила. Поскольку в буду­щем ему удалось совершить две поездки в Танзанию, Замбию и Индию и по одной в Австралию и на Мадага­скар для изучения местной фауны, я льщу себя надеж­дой, что опыт фиксации крокодилов, приобретенный в доме на Ленинском проспекте, ему пригодился.

Мой багаж — чемодан, портфель, картонная коробка упакованы. Никому из пассажиров, моих попутчиков по самолету, не могло прийти в голову, что на борту лайнера Ил-18, вылетающего по маршруту «Москва— Баку» с ними путешествуют:

  1. Нильская крокодилица Виконтесса.
  2. Молодой иероглифовый питон.
  3. Парочка шумливых,злющихсреднеазиатских эф.
  4. Пять обыкновенных гадюк из Ленинградской об­ласти.
  5. Очень красиваяи очень ядовитая жарарака (не­изменный атрибут всех романов о Южной Америке).
  6. Щитомордник с Дальнего Востока — родич аме­риканской гремучки.
  7. Узорчатый полоз родом оттуда же.
  8. Четыре кавказские жабы,каждая размером с блюдце.
  9. Монгольская жаба.
  10. Чесночница.
  11. С десяток краснобрюхих жерлянок.
  12. Три дальневосточные жерлянки.
  13. Одна  желтобрюхая жерлянка.
  14. Четыреафриканские шпорцевые лягушки.
  15. Столько же пятнистых саламандр из Закарпатья.
  16. Три аксолотля— два черных и один белый. Это личинки крупного мексиканского земноводного, амби­стомы.
  17. Множество всяких тритонов: обыкновенный, гре­бенчатый, карпатский.
  18. Сибирский углозуб, тот самый, которого извлек­ли вроде бы из слоя вечной мерзлоты, и потому жур­налисты причислили его к современнику мамонтов.
  19. И наконец, иглистый тритон: он же испанская саламандра.

Еще я вез живые корма: сверчков, саранчу и мучных червей на развод.

Коробку и портфель я взял с собой в самолет. Ко­робку уложил там, где хранят ручную кладь, приоткрыв клапаны. Портфель поставил в ногах, расстегнув пря­жку. Сиял крышку с бидона, в котором плескались аксо­лотли и шпорцевые лягушки. Откинувшись в кресле, стал размышлять о том, где кого пристрою дома и как быть с Виконтессой. Валентина Иголкина предложила мне «расколоть» Виконтессу на каком-нибудь необыч­ном корме: скажем, предложить ей раков или черепах Ценные советы мне в Москве Дал и Александр Хуторян­ский, бывший в то время заместителем директора Мос­ковского зоопарка по научной части, непревзойденный знаток болезней рептилий. «На рептилий благотворно действует слабощелочная среда, и на этом основано ста­ринное средство циркачей — купать питонов в моло­ке», — говорил он. «Попробуйте содовые ванны. Сделай­те инъекции витаминов B1 и B12, по полмиллилитра в мякоть задней ноги, туда удобнее ввести шприц. Темпе­ратуру держать постоянно не ниже 30° С».

Перебирая все эти наставления в уме, я задремал, а очнулся, когда самолет уже шел на посадку. Ночной Баку встретил нас ливневым дождем. К счастью, друзья позаботились о машине. Всем не терпелось увидеть кро­кодила, но открыли коробку только дома, выпустив Виконтессу на пол. Она сразу же удрала под диван Затем я посадил в ванну тритонов, аксолотлей, лягу­шек; жаб и саламандр поместил в сырой мох, а змей оставил в мешках и завалился спать.

Утром занялся размещением моих животных по ак­вариумам и террариумам. Огромный террариум с Ви­контессой стоял на открытом балконе, но погода была пасмурная, и пришлось временно поместить ее в ванной комнате. Пользуясь ленинградской методикой, скормил ей два куска рыбы. Кормежка прошла без эксцессов. Мой друг, увлекавшийся подводной охотой, принес в дар загарпуненную им крупную кефаль. Но Виконтесса ею пренебрегла. На следующий день тучи рассеялись, и Виконтесса выехала на балкон. Казалось, она чувст­вует себя неплохо. Как только поднялось солнце, она выкарабкалась на сушу и разлеглась там, разинув пасть и прикрыв глаза. Пока она так спокойно лежала, вни­мательно ее разглядывал. Ноздри, похожие на пери­скоп, как пара запятых на кончике морды. Изогнутая и кончающаяся позади глаз линия рта придает выражение ехидной ухмылки. Частокол зубов уса­живает верхнюю челюсть. Серо-зеленые щитки по­крыты узором, словно бы черной вязью. Ряды зазуб­рин — на спине поменьше, на хвосте покрупнее; мощ­ный, сплюснутый с боков хвост. Раскрытая пасть внут­ри желто-розовая, а клапан, перекрывающий глотку и ноздри в глубине рта, ярко-желтый — весьма изыскан­ная цветовая гамма. Стоит лишь прикоснуться к Ви­контессе, как она открывает крупные зеленые глаза с черной поперечной щелью и норовит укусить.

Я наловчился убирать террариум в два приема, при­норовясь к крокодильему естественному суточному цик­лу. Пока рано утром Виконтесса в воде (там же она и после захода солнца), убираю «на суше». Как толь­ко она с первыми лучами выползает на сушу, я сливаю воду и наливаю свежую. Виконтесса оскаливается, хо­чет схватить щетку зубами, и я, воспользовавшись мо­ментом, бросаю ей в рот кусок мяса. Она захлопывает челюсти, приподнимает голову, несколько глотков — и снова опускает голову. Мясо исчезло! Хотя это само­стоятельным питанием не назовешь, но все-таки какой-то прогресс намечается.

Погода установилась совсем хорошая, днем доходит до 28—30° С. Виконтесса греется с видимым удовольст­вием; день — на суше, ночь — в воде. Как-то вечером, уходя, оставляю на краю ее водоема кусок мяса. По возвращении обнаружить его не могу. Готов, скорее, предположить вмешательство сверхъестественных сил, чем самостоятельный прием пищи Виконтессой. Опра­шиваю ближних, хотя уверен, что никто без меня тер­рариум открыть не решится. Тщательно обследую все закоулки террариума. Мяса нет! Неужели сама съела! Как говорят англичане, «это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Из физиологической лаборатории приношу несколь­ких живых лягушек и пускаю их к Виконтессе. Они там быстро освоились, плавают в воде, сидят на спине у Ви­контессы, как на острове. Но как-то вечером, выйдя на балкон, застываю на месте: по обе стороны рта Викон­тессы безжизненно свисают лягушачьи лапки. Она мед­ленно приподнимает голову, пузырем вздувается белое горло, несколько судорожных глотков — ножки исчеза­ют в пасти. И снова лишь ноздри и глаза выступают над поверхностью в полосах лунного света. Знакомые меня поздравляют. Хотя и рад, но своих заслуг здесь не ви­жу. Ничего удивительного: солнце Закавказья почти «африканское».

После лягушек Виконтесса стала есть все. Свежую мелкую рыбу (бычков и воблу) — плоды занятий отца спортивным рыболовством. Мясо, размороженную оке­анскую рыбу из магазина, ящериц, мышей и крыс, стре­ляных воробьев. Ест она и свежих креветок. Кормлю ее почти ежедневно, съедает она сразу около 100— 150 граммов. Постепенно складки у нее на коже раз­глаживаются, бока округляются. Заметно толстеет ре­пица хвоста — показатель упитанности крокодила. Ис­пробовал разные корма, и все она принимала охотно. Единственное, от чего отказалась Виконтесса, — от зеленых жаб.

Однажды к ней в террариум попал водяной уж, ко­торый долго плавал в ванночке, но им она тоже пре­небрегла. Все же остальное, имевшее способность дви­гаться в воде, немедленно становилось ее добычей. В силе челюстей крокодила я убедился, когда предло­жил Виконтессе мертвую крысу. Она кинулась на нее и перекусила пополам, словно ножницами разрезала, в долю секунды. Когда ей выпадала крупная добыча, на­подобие крысы, она, обычно раскусив ее пополам, съедала переднюю половину. Как-то отловив для зоо­парка массу мелких черепах и готовя их к отправке, обнаружил двух павших, вероятно, от авитаминоза. Панцирь у них был хотя и размягчен, но все-таки это был черепаший панцирь. Виконтесса разгрызла и про­глотила их с отменной жадностью.

Близились холода, и хотя я начал превращать балкон в застекленную веранду, где собирался разместить всех своих зверей, Виконтессе там уже было не место. Перевел ее в ванную комнату. Ванна была отдана в безраздельное пользование Виконтессе. Температуру поддерживал за счет постоянного горения газовой ко­лонки. Днем Еанна была сухой, и Виконтесса лежала, греясь под колонкой. Если, ей становилось жарко, то она отползала в другой конец и лежала там, разинув пасть. Именно так отвечают на перегрев все ее родичи, ведь у них нет потовых желез, как у зверей. К вечеру наливал ей теплой воды, гасил свет и кормил. Таким образом, по мере сил и скромных возможностей, я пы­тался создать ей условия, приближенные к естествен­ным. Она нормально ела, росла, толстела. Кожа у нее стала совсем чистой, эпидермис отслаиваться перестал, и на дне ванны уже не оставалось остатков чешуи.

Но однажды, войдя в ванну, был озадачен: все дно ванны оказалось усеянным массой мелких сероватых ша­риков разного диаметра ну точь-в-точь прибрежная галька. На испражнения это не было похоже. К тому времени я уже знал, как они выглядят, а кроме того, прочитал, что в Египте во времена Клеопатры они слу­жили незаменимой составной частью изысканных косме­тических средств. Шарики были на ощупь упругими и разрезались. Срочно связался с Александром Хуторянским и описал ему вид шариков. Он сразу спросил: «Вы, вероятно, кормите ее преимущественно мышами?» Оказывается, эти шарики были обкатанной непереваренной шерстью, которая скапливается в желудке у кро­кодила, долго сидящего на диете из мелких зверьков. От них он периодически избавляется не через рот, как птицы от погадок, а обычным путем. У крокодилов, ко­торых кормят земноводными, рыбой и мясом, этого не наблюдается.

Когда Виконтесса сидела в ванне, у нас с ней завя­зались первые контакты. Вскоре она научилась дели­катно брать мясо или рыбу из рук. Ее кормил из рук даже мой маленький племянник. Брошенное мясо она виртуозно ловила в воздухе, упавшее в воду некоторое время искала, потом захватывала, резко двинув челю­сти вбок. Завидев меня с кормом в руках, она подплы­вала к борту ванны и высовывалась из воды, Подняв голову и приоткрыв пасть. Ей нравились поглажива­ния, у нее, как у всех рептилий, была высоко развита кожная чувствительность, и она отвечала на прикосно­вения самыми разными реакциями. Почешешь ей осно­вание хвоста — она вытягивает задние лапы. Прове­дешь ладонью по спине — выгибает спину. Если гла­дить по бокам, то она заваливается на тот бок, кото­рый гладишь. А когда рука дотрагивается до щитка между глазами, Виконтесса блаженно жмурится. Эти кадры попали в фильм «Кому он нужен, этот Вась­ка?» — когда Сергей Владимирович Образцов и Вла­димир Александрович Рытченков со съемочной группой приезжали в Баку.

По вечерам из ванны доносились странные звуки: словно бы простуженное кваканье жабы с каким-то похрюкиванием. Вскоре эти звуки прекратились: так Виконтесса прощалась с детством. Если молодые кро­кодилы испускают звуки по самым разным поводам, то старые более лаконичны. Еще всех очень забавляло, когда Виконтесса подползала под струю воды из крана н передней лапой почесывала себе спину, заламывая ее совсем по-человечьи. Это меня удивило, потому что до сих пор знал из книг, что крокодилы чешутся исключи­тельно задними лапами.

Однажды, уже в конце зимы, Виконтесса объявила голодовку. Я извлекал ее из ванны и устраивал сеансы ультрафиолетового облучения, хотя она страшно со­противлялась. Обычно брал ее одной рукой за шею, другой за основание хвоста, и она безвольно застывала, выражая перед этим свое возмущение тем, что опорож­няла мне на одежду свой мочевой пузырь. Потом я убе­дился, что так поступают все схваченные крокодилы, лишенные возможности пустить в ход хвост и зубы. Кстати сказать, единственное прикосновение, явно не нравящееся никакому крокодилу, — это прикосновение к углу рта. За этим следует молниеносная атака. Од­ним давним летом я был немало удивлен, когда увидел в террариуме Московского зоопарка пару маленьких крокодилят с Кубы, которых заведующая отделом Зоя Николаевна Ковалева брала в руки и терлась щекой об их рыльца. Это было поразительно, ибо новорож­денный крокодил — уже крокодил во всем: зачастую он даже более агрессивен, чем старый. Ведь вид у ста­рого крокодила сам по себе внушает уважение, а у ма­леньких много врагов, и ярость его атаки может заста­вить кого-нибудь ретироваться. Позже я заметил эту особенность и у молодняка ядовитых змей. Вероятно, она свойственна всем животным, у которых слабо раз­вита, либо вообще не развита забота о потомстве, и молодняк предоставлен сам себе довольно рано.

Однако вернемся к Виконтессе. Вскоре она снова стала принимать пищу, и, когда наступило лето, тер­рариум ее уже не вмещал. Не удивительно. Ее рост был 1 метр 20 сантиметров. Так она и воцарилась в ванне. А террариум пустовал недолго. Опять же в конце лета мой друг орнитолог Владислав Васильев, будучи в Мо­скве, раздобыл мне полуметрового американского ост­рорылого крокодила, родом с Кубы. Я ему заочно дал кличку «Чикито», что по-испански означает «Малыш», и когда получил телеграмму из Москвы от Владислава «встречай меня Никитой рейс 1851», то мог догадаться, кого перекрестили телеграфисты и кого мне предстоит встречать.

В аэропорту Владислав вручил мне обычный почто­вый ящик из фанеры. Не утерпев, отодрал крышку пря­мо в зале ожидания. Через щель в полутьме разглядел Чикито, который беспокойно завозился. С первого взгля­да он мне показался симпатичным крокодильчиком, только несколько перекормленным и потому слишком упитанным и лишенным спортивных очертаний Викон­тессы.

Он быстро освоился в бывшем жилье Виконтессы и почти сразу же начал принимать пищу. В отличие от первой он совершенно не признавал ничего в шерсти и перьях. Его обычным кормом были мясо, рыба, лягуш­ки. Не брезговал он и зелеными жабами, но безумел при виде свежих креветок. Ими меня регулярно снаб­жали сотрудники, жившие на Зыхе. Есть такой при­город Баку на самом берегу Каспия. Я подходил к тер­рариуму с банкой креветок и пинцетом в руках, и Чи­кито стремглав вылетал из кюветы и лез на стекло. К тому времени в конструкцию террариума были вне­сены некоторые изменения. Теперь передняя стенка от­крывалась «на себя» и, когда ее слегка приоткрывали, Чикито лез наружу и не успокаивался, пока не получал несколько креветок. Этот обжора тут же их проглаты­вал и снова разевал пасть в ожидании новых. Он на­легал брюхом на крышку и, когда я как-то опустил ее, остался стоять на задних лапах. Он так сохранял рав­новесие чуть ли не минуту. Это было уморительное зрелище — крокодиленок с разверстой пастью, стоящий на задних лапах, словно бы сошедший со страниц детских книжек и мультфильмов — потом шлепнулся на стек­ло. В такие минуты жалеешь, что под рукой нет фото­аппарата, и надеешься только, что слушатели (или чи­татели) поверят тебе на слово.

Съев таким образом штук двадцать креветок, Чи­кито вползал в свой водоем и ждал, пока насыплю ему туда еще столько же. Этих он уже ел запивая. Все это сопровождалось забавными звуками, умилявшими всех, кто приходил на него посмотреть. Звуки походили на утробный протяжный лай вперемежку с кваканьем ог­ромной лягушки; казалось, в нем сквозит скрытая оби­да. Вызвать его на разговор можно было и без креве­ток. Достаточно было поплескать рукой или ведерком в воде, как Чикито начинал свои вокальные упражне­ния. Он выпрашивал пищу при каждом моем появле­нии, и так как отказать ему было трудно, то он рос на глазах и к тому же толстел. Вскоре он стал походить на старого крокодила, особенно когда укладывал на гальке свое желеобразное, как студень, брюхо, греясь под двумя стоваттными лампами. Его я решил на зиму оставить на балконе, только подвел под металлическую кювету грелку, изготовленную из керамических сопро­тивлений. Включалась она ночью и нагревала воду до нужной температуры. Чикито перезимовал отлично, его аппетит не ослабевал даже в самые холодные дни, ведь зима в 1972 году в Баку была на редкость многоснеж­ной. Как утверждали синоптики, последний раз нечто подобное наблюдалось в Азербайджане 100 лет назад.

Он все рос и толстел, не отличаясь особой агрессив­ностью, позволял убирать у себя в террариуме, не бро­саясь и не вцепляясь зубами в щетки и швабры. Позже мне пришлось столкнуться и с таким проявлением кро­кодильего характера, только уже не со стороны Чики­то. Но несмотря на кажущуюся неповоротливость, его реакции были мгновенными. В конце февраля Виконтес­са и Чикито уже смогли бы сказать «нашего полку при­было», умей они говорить.

Мне вновь довелось посетить Ленинград, и разумеет­ся, в первую очередь направился в зоопарк. На этот раз со мной приехала полутораметровая среднеазиат­ская кобра. Она захандрила, и я решил показать ее спе­циалистам зоопарка.

В террариуме жарко и влажно, за стеклами сколь­зят беспокойные змеи, некоторые лежат, свернувшись под лампами. Вздутия на них ясно указывают, что ночью они кем-то полакомились. Рассматриваю все эти сокровища, но… что это за чудо? В большом аквариу­ме, на обломке кирпича, торчащем из зеленоватой воды, расположился крохотный крокодиленок. Выглядел он совсем не так, как Виконтесса и Чикито, и неудивитель­но, ведь они оба принадлежали к роду «настоящий крокодил», а это был широкомордый кайман, или жа­карекак его зовут в Бразилии. Сильно укороченные челюсти создавали впечатление задорно вздернутого рыльца в сочетании с очень крупными навыкате глаза­ми и обычной крокодильей ухмылкой. Короче, я догово­рился, что беру кайманчика «на вырост». Когда же дер­жать его мне будет негде из-за его размеров, возвра­щу его ленинградцам.

Известно, что родина кайманов — Южная Америка. -Но нельзя было установить точно, откуда он попал в Ленинград. Дело в том, что как-то в террариум зашли две школьницы и поинтересовались у дежурившего там рабочего, как держать крокодилов. У них в школе, в живом уголке, объяснили они, живут два маленьких крокодильчика. «Может быть, это ящерицы?» — усом­нился сотрудник. Нет, у них все точно такое же, как у ваших больших крокодилов, ответили девочки. Ра­бочий проинструктировал их и тут же забыл об этом случае. А через неделю девочки принесли в зоопарк коробку со словами: «Возьмите их, они у нас ничего не едят». В коробке оказалась пара кайманчиков. Пока персонал занимался кайманами, девочки исчезли, да так быстро, что никто не успел их даже спросить, из какой они школы.

Так эта забавная пара и осталась без точного ад­реса. Впрочем, их внешность была обманчива, так как с раннего детства они были наделены угрюмым нравом. Когда на новоприбывших пришел посмотреть заведу­ющий сектором птиц и рептилий, он не удержался от желания их погладить, воскликнув: «Ах, что за преле­стные крошки!» «Мы не успели его предупредить, — рассказывала Валентина Иголкина, — он вскрикнул и отдернул руку, а на ней красовались несколько крово­точащих царапин». Кайманята умели за себя постоять. Потом мы обсудили будущее Виконтессы, она росла, и ванна становилась ей тесной. Ленинградцы решили, что ей лучше будет в каком-нибудь из наших южных зоо­парков, но передавать ее следует, когда потеплеет.

В Баку я поместил крошку Джерри в круглый аква­риум с дощечкой. Он грелся на ней и при малейшей опасности в лице наших домочадцев соскальзывал в во­ду, нырял под дощечку. Через некоторое время его головенка высовывалась из воды. Есть он тоже начал сразу: червей и пресноводных улиток, креветок, ново­рожденных мышат, кусочки мяса и внутренностей, ры­бу и лягушат. Но нрав его был и остался неукроти­мым — завидев руку, Джерри подпрыгивает, отталки­ваясь от днища, и норовит цапнуть. Один раз он ухит­рился меня укусить, когда я, разжав руку, опускал его в террариум, в падении. Джерри не так разговорчив, как Чикито, его лекснкон ограничен змеиным шипением, и, только будучи взятым за шею, он жалобно квакает, особенно если его еще и пощекотать.

Надо сказать, что в то время крокодилы были не единственными обитателями моих террариумов. Полки с ними уходили на застекленной веранде под потолок и в ту зиму в них ютились иероглифовый питон, ра­дужный удав, почти полная коллекция ядовитых змей СССР. Не хватало носатой гадюки и восточного щито­мордника, а присутствовали среднеазиатская кобра, по паре гюрз, эф, палласовых щитомордников и гадюки: степная, кавказская, Радде. обыкновенная, в единст­венном числе каждая. Жили и экзотические ядовитые змеи: шумящая гадюка из Африки и по паре змей из США: полосатые гремучники, медноголовые и водяные щитомордники.

Наступила весна, и настало время отдавать Викон­тессу. Так как Бакинский зоопарк не располагал ус­ловиями, подходящими даже для самого неприхотливо­го крокодила, я предложил ее Ереванскому зоопарку, списавшись с работающим там моим двоюродным бра­том. Хотя предмет его внимания и забот в зоопарке — львы, тигры, ягуары, леопарды, медведи и другие хищ­ники, он обещал заботиться о Виконтессе. В конце ап­реля за ней приехал сотрудник зоопарка, и снова Ви­контессу стали готовить к воздушному путешествию. Ко­робкой от игрушечного зайца уже не обойтись. Мы са­жаем ее в чемодан и едем регистрировать билет на аэровокзал.

«Чемодаи с собой нельзя, сдайте в багаж», — го­ворит нам женщина, ведающая регистрацией… «Если в нем что-то хрупкое, ну, к примеру, хрусталь?» — спра­шиваю я ее. «Откройте и покажите, тогда разрешу». Что же делать? Сдавать в багаж Виконтессу недопу­стимо, ведь в багажном отделении температура может упасть до минусовой. Решаем играть в открытую. «Вот что я вам скажу — у нас в чемодане живой кроко­дил». — «?» — Я объясняю, в чем дело, говорю, что крокодилы не разносят человеческих заболеваний, что это подарок зоопарку, что он надежно упакован и т. д. Сотрудницы переглядываются. «Ведь нет инструкции, запрещающей перевозить крокодилов, не так ли?» — робко вставляет ереванец. «Если хотите, можем пока­зать крокодила». — «Нет, не надо. А он не умрет по до­роге, не задохнется?» — с тревогой за крокодила спра­шивает женщина. Значит, лед сломан. Объясняю ей ко­ротко, что у крокодилов относительно пониженный об­мен веществ и т. д. и т. п. «А он хорошо упакован, не вылезет?» — теперь уже с тревогой за пассажиров. Успокаиваем и на этот счет. «А то тут недавно у одного змеи расползлись, вот было дело! Ну ладно, берите че­модан с собой».

Так Виконтесса обосновалась в Ереване, где про­жила довольно долго.

Изрядно подросший Чикито перекочевал в ванну, Джерри занял его место. Хотя Чикито весил куда боль­ше, чем Виконтесса, и выглядел значительно грузнее, он совершил из ванны несколько блистательных побе­гов, чего никогда не делала Виконтесса. Свои побеги он словно бы специально приурочивал к моему отсутст­вию, и ловить его приходилось отцу, или еще и брат вызывался на помощь. По их рассказам, они накиды­вали на него плащ-палатку и только потом хватали за шею и хвост, очень уж устрашающе он скалил зубы.

Чикито по мере возмужания становился все менее и менее болтливым. Измеряя его, я каждый раз дивился его фантастическим темпам роста, за месяц он в сред­нем вырастал на 4 сантиметра! До этого я читал статью, где рассказывалось о выращивании того же вида крокодила в одном из зарубежных зоопарков, так там говорилось о максимальном приросте в 2 санти­метра в месяц.

Крошка Джерри тоже очень быстро рос, хотя и не так, как Чикнто, ведь кайманы мельче, чем американ­ские крокодилы. Но его темп роста превышал таковой у оставшегося в Ленинграде его братца, бывшего совер­шенно одинаковой длины с ним в феврале 1972 года.

Однажды Джерри сам ненароком укоротил свою длину. При чистке он бросился наутек и полез под тер­рариум с гюрзой, я схватил его за кончик хвоста, Джер­ри резко тряхнул хвостом и обломил кончик. Лечил Джерри известный всем бакинским собаководам и лю­бителям животных физиолог Евгений Григорьевич Гау­зер. У него самого дом полон птиц и зверей, среди них немало его бывших пациентов. Наши закавказские ли­сы и африканский фенек, забайкальский солонгой и пе­ревязка с Апшерона, енот-полоскун и байбак, султан­ская курица и южноамериканский попугай сине-желтый ара, какаду с Молуккских островов и обыкновенный грач — всех не перечислишь.

Евгений Григорьевич обработал рану Джерри и на­ложил повязку. Все это время, пока рана заживала, я держал его в сухом террариуме, увлажняя ему только голову и туловище. Почти через месяц сиял и повязку. Рана зарубцевалась, и Джерри вернулся в свою преж­нюю обитель.

Между тем ванна уже не вмещала Чикито. К тому же его игры стали носить слишком «крокодилий» ха­рактер. Однажды, когда я чистил ванну, он схватил ме­ня за руку н тут же выпустил. Безусловно, это была шутка, ибо если бы он стиснул челюсти, то размозжил бы мне кисть. А так у меня остался всего лишь аккурат­ный шрам. Чистку я затеял перед приходом гостей, со­биравшихся взглянуть на змей и крокодилов. Небрежно помахивая забинтованной рукой с проступающим крас­ным пятном, я рассказывал о своих питомцах и при этом убеждал, что они вовсе не опасны. Среди гостей была моя будущая жена — значит, хотя бы одного че­ловека мне удалось в этом убедить. Второй шрам (по­глубже и подлиннее) Чикито оставил у меня на ноге. На этот раз он изловчился укусить меня, когда я во­дворял его обратно после чистки ванны. Как бы то ни было, в ванне он уже не помещался, и пришлось по­дарить его Ленинградскому зоопарку.

Ленинградцы говорят, что он здорово обленился — лежит с разинутым ртом, ждет, пока ему туда что-нибудь бросят. Не хватает только, чтобы ему еще и че­люсти захлопывали.

Когда отправлял Чикито (тоже с нарочным), при­шло письмо от моего друга из Чехословакии Вацлава Ланки. Он заведует зоологической станцией при Доме пионеров в маленьком городке Раковник. Вацлав пи­сал, что у него есть маленький, 40 сантиметров, греб­нистый крокодил, которого он хочет послать мне. Ну­жен ли он мне? Еще бы!

Группа молодых чешских биологов, совершавшая весной 1973 года поездку по Кавказу, привезла с собой этого малыша и оставила его в Тбилиси у моего прия­теля Миши Бакрадзе. Мишино хозяйство располагается в двух комнатах кафедры позвоночных Тбилисского университета. Это фотолаборатория. Великолепные цветные снимки амфибий и рептилий, автор которых М. Бакрадзе, можно увидеть во многих изданиях. А его террариум лучше увидеть собственными глазами. Здесь полная коллекция всех рептилий и амфибий Закавказья в живом виде, среднеазиатские кобры и варан, ярко-зеленая древесная змея из Южной Африки — бумсланг и многое, многое другое. Вдобавок ко всему Миша рас­полагает и ценнейшей коллекцией фиксированных в спирту и формалине пресмыкающихся.

Крокодиленок выглядел худым и смирным, первое время дома я его кормил насильно, но уже через не­делю он стал есть сам, а заняв отдельный террариум, и вовсе преобразился. Более возбудимой и агрессивной из моих питомцев была, пожалуй, только кобра. Стоит малышу (он пока безымянный) завидеть входящего на балкон человека, как он тут же бросается вперед; хотя при этом он каждый раз ударяется кончиком морды об стекло, этот рефлекс у него не угасает.

Когда я рассказал заведующей террариумом Мос­ковского зоопарка Зое Николаевне Ковалевой, что раз­добыл гребнистого крокодила, она заметила: «Ну и намучаетесь вы с ним, когда он вырастет!» Позже про­чел, что из всех существующих на Земле крокодилов этот наиболее агрессивный и наименее приручаемый. Что же поделаешь, всякая привязанность обязывает если не к мучениям, то хотя бы к ответственности, а я не стыжусь в этом признаться: до сих пор неравноду­шен к крокодилам.