4 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Вечером на другой день, как раз к ужину, в лагерь пришли Юра, Вадим и Евгений — из эки­пажа «Южанки».

К Юре я уже успел привязать­ся. Оказалось, что он с Беломорья и фамилия у него Карелин. В «Южанке» он отдает команды глубоким басом и в размеренном ритме. И вообще Юра очень мало­речист. Когда мы всплыли, он просто обнял нас на палубе за пле­чи и широко улыбнулся, да так, что нам всем стало хорошо и легко, и мы поняли, что он нас мысленно поздравляет.

После взаимных приветствий и показа гостям лагеря мы уселись за стол, и Юра завел разговор:

— Ну как, готовы на завтра? В каньон ваш пойдем? Хоть бы вы рассказали, что это за штука и что вы вообще на дне иссле­дуете?

Пространной лекции я не про­чел. Суть же рассказанного сво­дилась к следующему. Много еще в природе тайн и раскрыть неко­торые очень трудно. В первую очередь нужно ученым браться за те вопросы, которые имеют государственную важность. Гру­зии, как это ни странно, сущест­вование подводных каньонов приносит большой вред.

То, что на дне Черного моря есть крутые овраги, известно уже больше 100 лет. Их открыл моряк-гидролог Кумани, когда в 60-х годах прошлого века он вел вдоль берегов Кавказа промер для прокладки кабеля англо-индийского телеграфа. За последние сто лет овраги и очень глубокие ущелья найдены чуть ли не по всему миру там, где морское дно крутым откосом уходит на глуби­ны в несколько километров. Если поперек них проложены телег­рафные кабели, то они рано или поздно рвутся.

Какова причина? А дело в том, что по ложу этих каньонов, долин или оврагов — как хотите их назы­вайте — иногда ползет грунт ог­ромными массами и захватывает все, что может, и даже углубляет каменное дно, как глетчеры в го­рах ползут или грунтовые сели (теперь все знают это слово после того, как удалось спасти от селя Алма-Ату).

В Грузии морские берега долж­ны быть устойчивыми и даже на­растать. Реки Грузии приносят с гор более 5 млн. м3 пляжеобразующих наносов в год — 15 тыс. м3 на каждый километр берега, если их поровну распределить.

Однако изучение динамики пля­жей (измерения их ширины и сос­тава их материала) показало, что из общей массы речных наносов на всем берегу за год остается едва 200—300 тыс. м3. Но и это количество приурочено к немно­гим местам, а на преобладающем протяжении море размывает бе­рег и тем самым приносит госу­дарству огромные убытки.

Берега приходится защищать и дорогими способами. В частности, для возведения бун и волноотбойных стенок требуется заполнитель бетона, то есть те же наносы: пе­сок, гравий и галька. А они в Гру­зии дефицитны, и средняя их цена составляет 10 руб. за 1 м3. Сколь­ко же стоят те миллионы кубо­метров, которые ежегодно теря­ются? Где-то в море ежегодно пропадает больше 45 млн. руб. в год.

Для сравнения укажу, что Ге­неральная схема укрепления бере­гов Грузии запроектирована сто­имостью 120 млн. руб., которые предстоит истратить до 1980 г.

Тут Геннадий поднял руку и по­просил разрешения задать вопрос:

— А вы не сказали, товарищ профессор, откуда каньоны на дне берутся, ну как они растут, что ли?

— А мы еще сами не знаем тол­ком. Теорий много, а какой верить, не известно. Есть один такой аме­риканский ученый. Шепард. Он этой проблемой занимается 40 лет. В последней своей книге он напи­сал, что для ответа на ваш вопрос ученые сами должны еще собрать убедительный материал не более и не менее как по 28 частным во­просам, и перечислил их.

А дальше я поделился собствен­ными соображениями о действии «сточных штормовых течений». Во время шторма вода нагоняет­ся к берегу, и здесь ее уровень повышается. Уходит она обратно в море, очевидно, по дну. Были попытки замерить эти течения на Черном море обычным динамо­метром. Специальный придонный буй на тросике пускали с пляжа в море. Цифры получались фанта­стические — до 10 м в секунду. Я им не особенно верю, но сам по себе факт очевиден: сточные течения существуют. А раз так, то они вполне могут промыть в илис­том или песчаном дне овраг вроде нашей «Акулы». Небольшие «овражки» промыты даже по подвод­ному откосу вдоль пансионата.

— Так вот, продолжаю. О вреде каньонов и необходимости их изу­чения говорилось на сессии Вер­ховного Совета СССР в декабре 1970 г. А в ноябре 1971 г. к этому же вопросу возвращались вто­рично.

Среди грузинских каньонов есть особенно вредные. Это те, ко­торые своими вершинами врезаны близко к берегу. А на малых глу­бинах происходит активное движе­ние и перемещение наносов вдоль берега. Один такой каньон лежит в километре от нашего лагеря и назвали его за прожорливость Акулой.

Вот Володя Пешков уже три го­да ведет здесь точные промеры после каждого шторма до глубины 40 м. Он установил, что за один сильный шторм дно в каньоне на­растает на 40 тыс. м3. А потом вся эта масса исчезает. Куда? Толь­ко вниз — сползает по дну под уклон. То же самое происходит еще у Пицундского мыса. Там без всяких каньонов по крутому ров­ному откосу на дно скатывается, наверно, вдвое больше (рис. 5).

Карта-схема положения Потийского каньона и порта

Карта-схема положения Потийского каньона и порта

Такие же «хищные» каньоны есть вблизи устьев рек Кодори и Чорохи. А Потийский каньон чуть не погубил порт. Но об этом рас­скажу в следующий раз…

— Нет, нет, давайте сейчас, хоть в двух словах. Морякам это нужно знать!

— В двух словах, этот каньон в 20-х и 30-х годах врезался в дно. Одновременно его вершина при­ближалась к берегу и к портовому молу со скоростью 8 м в год. До мола оставалось всего 50 м. Пы­тались каньон остановить — сыпа­ли в него рваный камень, уклады­вали фашины и «тюфяки» и даже два старых корабля груженных камнем затопили, но ничего не по­могло. Фашин и камня так и не нашли потом.

Но здесь произошло одно ред­кое событие. Река Риони, русло которой до 1939 г. открывалось прямо к вершине каньона, пере­шла в другое место, к северу от порта, и все остановилось. То есть не буквально остановилось. В этом новом месте стала расти дельта, а каньон начал мелеть и до сих пор никого не беспокоит. Беспо­коит сейчас Чорохский каньон. Он тоже приближается к берегу, и из-за этого произошли большие размывы у берегов поселка Аглиа. И вообще там место в смысле бе­регов неспокойное, от устья и вплоть до Батуми. Сейчас вроде благополучно, а было очень плохо. Размывы угрожали самому Бату­ми, правда, это было еще в начале нашего столетия…

Так вот, о нашей работе. Никто, никогда и нигде не мог точно из­мерить, до каких глубин при дан­ных уклонах дна и силе штормов могут уходить на дно наносы. Многие ученые до сих пор счита­ют, что галька, например, может попадать от пляжа, то есть с бере­га по отлогому дну, на глубину более 20 м, даже если эта глуби­на в полукилометре от уреза. С моей точки зрения, это неверно. Я десятилетиями работаю с аква­лангом на дне не только на Чер­ном море. Нам здесь на Пицунде удалось раньше доказать, что галька подвижна на дне до глуби­ны 20 м даже при волнении в 3— 4 балла, если она там есть. Но вот попасть туда она может толь­ко при редких условиях очень кру­тых подводных откосов.

Здесь на Пицунде велись боль­шие исследовательские работы в 1967—1968 гг. Наши сотрудники специальными грунтовыми труб­ками доставали пробы прямо из ложа каньонов до глубины около 400 м. Каждая проба — это «кол­баса» грунта длиной 4,5 м. По ней можно видеть, что во всех каньо­нах есть песок и галька среди сло­ев ила. А между каньонами на всю длину колонок залегает только ил. Попробуй разгадать, как этот пляжный грунт (т. е. галька, гра­вий и песок) туда попали?

О песке мы теперь знаем, что он как бы «течет» под уклон в гро­мадных количествах. Это удалось установить, используя песок спе­циальным образом окрашенный. Мы применяем краски, называе­мые люминофорами. В лагере этот песок есть, и вам его сейчас покажут. Володя, достаньте щепоточку и проверьте, в порядке ли люминоскоп?

Володя свою задачу понял, и, убедившись в том, что он пошел к палатке-складу, я продолжал:

— Такой песок в очень больших количествах, измеряемых тонна­ми, выбрасывали на мелководье, а затем после первого же шторма через пару месяцев вторично до­бывали колонки грунта в каньонах и нашли в них этот песок-индика­тор на глубинах до 240 м, да еще в слое до 2 м толщиной, причем только в каньонах. Сами понимае­те, между каньонами, туда, где лежит ил, песок не попадает.

Короче говоря, налицо масса неясностей и целый узел проти­воречий. Разрешить их ни путем аналогий, ни применяя существую­щие приборы, невозможно. Толь­ко осмотр на месте этого сложно­го рельефа дна из «Южанки», на­деюсь, поможет в этом деле. — Все поняли?

— Спасибо.

— Ну, теперь пошли, посмот­рим в люминоскоп.

И как всегда, если отгородив­шись темным покрывалом от ок­ружающего света, человек впер­вые засунет голову в наш «черный ящик» и увидит щепотку окрашен­ного песка, здесь тоже не обой­дется без возгласов удивления и восторга. Поле зрения буквально залито лимонно-желтым светом.

Восторгов стало еще больше, когда я попросил Володю под­бросить в кювету горсть обычного песка, прямо из-под ног и пере­мешать его с люминофорным. На абсолютно черном фоне природ­ного грунта окрашенные зерна сверкают как яркие лимонно-желтые звездочки. Рассыпаны они гу­ще, чем во Млечном Пути! А ког­да, по нашему совету, зрители ше­велили смесь пальцем, то мгно­венно возникали туманности, даже спиральные. В поле зрения все двигалось и переливалось, как при фейерверке. Действительно, впер­вые такая картина поражает. Од­нако в работе, рассыпав по дну кюветы 100 г донной пробы, в ее темной массе редко удается обна­ружить одно или два окрашенных зерна. Но тогда-то и наступает торжество — вот они! Найдены!